arther_d

Category:

Сорока-белобока

Владимир Сорокин может не только большой формой ниспровергнуть вас в омут нечистот из завораживающих словоформ, но и рассказами. Томик «Моноклона» как раз из таких — сборник короткой, как ваша ничтожная жизнь, прозы. Обязательно запаян в полиэтилен, чтобы ненароком не открыли в книжном и не обсикались от страха детки. Потому что на страницах и так сыро, в каждом произведении главный герой степенно и долго мочится, роняя горячие капли, встав с постели ночью. Нет, конечно, иногда еще и какает, но гораздо реже, чем обусловлена некая реальность собранных здесь фантасмагорий, тех самых, из-за которых когда-то его книги жгли «Наши», а теперь скоро будут жечь его самого. Ну а как не жечь-то, как еще из него выбить то, о чем он хотел нам поведать, этот седой гений, похожий лицом одновременно на человека и на престарелого Арамиса, увлекшегося в темноте не монашкой, а кардиналом, оттого поутру повредившегося умом. 

Вот, к примеру, возьмем строку «Капля крови упала на шлем хохочущего шестнадцатилетнего парня по имени Виктор. Но он ее не почувствовал». Это концовка первого рассказа, после которой хочется выбросится в окно, но таким образом, чтобы обязательно попасть половиной тела на стенку мусорного черного бака, ломая вдребезги позвоночник. Ведь конечно парень ничего не почувствовал, во-первых, у него шлем, а во-вторых, ему шестнадцать, в этом прозрачном возрасте люди как огромные, мясистые члены с конечностями, они вне досягаемости раздражителей кроме запаха весны. Впрочем, об этом будет другое повествование. Хм, а не намек ли это на Пелевина. Тот ведь тоже Виктор. А еще Черномырдин. Надо перечитать.

Смягчает впечатление изящно выписанные сцены нежной любви, на уровне поэтов восемнадцатого века, только без рифмы. Хотя определённый ритм присутствует. Вот, попробуйте вслух, нараспев громко продекламировать, по-моему, очень вкусно звучит:

— Не анус, а попочку, сладкую попочку.

— Да, сладкую попочку.

— Он залез в нее язычком своим?

— Да.

— Глубоко?— дернула головой Малавец.

— Сначала не глубоко, а потом глубоко.

— А ты что?— Малавец сводила и разводила колени.

— Мне было очень приятно.

— Сладко тебе было?

— Сладко.

— Сладенько он язычком своим… да? Туда, сюда… сладенько? В попочке у Катеньки? Туда-сюда. Язычком забрался, да?

— Забрался в попочку мою языком,— кивала Сотникова.

— А Катенька что делала в этот момент?

— Чистила карасей.

— Чистила карасиков маленьких, хороших, а он, хулиган, Катеньке в попочку языком забрался, в сладенькую попочку?

— Забрался языком,— кивала Сотникова, разглядывая свои ногти.— А потом…

— Погоди!— прикрикнула Малавец, тяжело выдохнула.— Он что… он сам… сам он стонал?

— Стонал.

— Сладко стонал, да?

— Сладко.

— Стонал тебе в попочку… а сам в ней язычком, язычком… да? да? да? да-а-а-а-а-а!

Малавец беспомощно вскрикнула и мелко затрясла головой, задвигала рукой под юбкой. Потом схватила отчет и с силой швырнула в Сотникову:

— Сука!



Господи, разве это не прекрасно? Ну скажите, скажите! Разве вы читали что-то подобное, что-то проникновенное и страстное, чистое и возвышенное. Понимаю, что сейчас в ваших головах вертится про «я бы русский выучил только за то, что на нем разговаривал Тушкин (завскладом, доброй души человек, балагур и весельчак, вырезал всю свою семью на днях за то, что они некультурно пошутили над ним, спрятав его тапки, потом в ванной комнате, забыл, что душ принимал и оставил их там).  

Но все-таки в полиэтилен книгу упрятали не за это. А за то, что каждый рассказ, каждая строчка кажется настоящей, непридуманной и любой, самый ужасный ужас, самая мерзкая мерзость, самая пакостная пакость имеет место быть или вероятна, так вероятна, что ее можно представить, закрыв глаза или протянув руки. Ну или ноги. И живем во всем этом, вертимся, измазанные, но боимся оттираться, ибо чистое лицо может выдать себя солнечным зайчиком и уж тогда точно приедет бравый прапорщик внутренних войск, достанет из внутреннего кармана внутреннее распоряжение, свернет его в трубочку и вытащит им из вас все внутренние органы и первым делом совесть, честь и воспалённое воображение. Поэтому читать нужно укромно, с бегающим взглядом, и при случае бросать книгу в сторону и шептать надрывно – «Это не мое! Это соседа, пойдемте я вас провожу». А если они не отстанут, то вырваться, и недолго убегать, крича — «супрематизм!».

promo arther_d january 29, 2015 06:51 50
Buy for 30 tokens
Между раззявленных колен мелькала угловатая головка с беспорядочно понатыканными пучками жестких волос, двигающихся не только по траектории качания черепа, но и по черепу. Как маленькие бездомные гусеницы. Принцесса изредка приподнимала голову, натыкалась на эту линялую щетку, видневшиеся за ней…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded